СТО ИСТОРИЙ

из жизни адвентистов СССР и СНГ

(ниже приводятся только некоторые из ста глав-историй книги)

 

Веселые и грустные, будничные и необыкновенные, приземленные и возвышенные, забавные и поучительные… Короткие истории, собранные в этой книге, отражают жизнь сравнительно небольшого (около семнадцати миллионов по всему миру) народа – Адвентистов седьмого дня. Для тех, кто совсем ничего не знает об адвентистах скажу, что это не национальность, и не государство. Это – христианская деноминация, Церковь. Откуда у этих людей такое необычное название? Адвентус в переводе с латинского означает пришествие. То есть, адвентисты – это просто люди, ожидающие Второго пришествия Иисуса Христа. В общем, все христиане могут называться этим именем, но для адвентистов это ожидание особенно важно и дорого. Почему седьмого дня? Потому что адвентисты, наряду с другими заповедями закона Божиего (которых немного, всего десять), соблюдают и четвертую заповедь, которая гласит: «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела». То есть, адвентисты по субботам ходят на богослужения и отдыхают. Это и выделяет адвентистов из числа других христиан.

 

Истории Филарета Ивановича Другова

 

Филарет Иванович Другов – удивительный человек. Как человек и как пастор Филарет Иванович прошел череду суровых испытаний, которые только закалили его. Мне довелось немало общаться с ним. Ниже я привожу лишь некоторые отрывки из наших бесед. Чтобы рассказать о его долгой жизни и благословенном служении потребовались бы тома книг. Когда я общался с Филаретом Ивановичем, меня не покидало ощущение, что таким голосом и таким говором говорили на Руси лет сто, а то и более назад. Даже и теперь, когда я записываю и перечитываю некоторые из его историй, у меня в ушах словно звучит красивый, зычный голос Филарета Ивановича.

 

Как я стал адвентистом

 

Шел 1947 год, второй послевоенный год. Мы жили тогда в восточном Казахстане, в ста километрах от Усть-Каменогорска, в городе Шеманаиха. Мне шел пятнадцатый год. Началось все с того, что летом к отцу пришел какой-то дед-сапожник. Потом уже я узнал, что дед этот был ссыльный адвентист. К отцу он пришел, чтобы попросить у него какой-то плотницкий инструмент. Когда я только увидел этого человека, я удивился ему: настолько величественный у него был вид. Про себя я почему-то тут же окрестил его королевичем Елисеем. Так вот, этот королевич Елисей сидел теперь в нашей тесной, в одну комнату избушке и вел беседу с отцом. Разговор этот пах десятью годами тюрьмы. Мне удалось подслушать лишь несколько слов из этой беседы. Но эти несколько слов навсегда определили мою жизнь.

«А покажи мне, - говорил королевич Елисей моему отцу, - где в Библии написано, что мы должны праздновать воскресенье, а не субботу?»

Я тогда подумал: «Если бы у меня была Библия, то я бы сразу нашел в ней такое место!». Я знал, что у нас в доме где-то есть маленькая Библия – я однажды видел ее у отца в руках. Но вот только где он ее прятал?

Отец дал этому деду инструмент, и он ушел. А я с тех пор стал искать Библию. Долго я не мог ее найти. Помог мне в поисках воробей.

Как-то я был на дворе и вдруг увидел на крыше кромко чирикающего воробья. Я взял маленький камушек и запустил в него. Камушек стукнулся прямо рядом с воробьем, но тот и не думал улетать. «О, какой храбрец!» - подумал я и взял другой камешек. Когда я прицеливался, то вдруг услышал на чердаке какой-то шум. «Воры!» - промелькнуло у меня в голове. Но я тут же отбросил эту мысль – что ворам делать на нашем чердаке? Там один лишь старый ненужный хлам. Решил я тихонечко посмотреть: кто же забрался к нам на чердак. В сенях не было потолка, и по приставленной к стене лестнице я тихонько поднялся и заглянул на чердак. А там у слухового окна, где посветлее, сидел мой отец, а в руках у него была та самая Библия, которую я так долго разыскивал. Так вот он где ее прячет – на чердаке. Я почти не дыша простоял на лестнице все время, пока отец читал Библию. Наконец он поднялся, закрыл Библию и благоговейно положил ее в короб из-под спичек. Когда-то, перед самой войной, мать купила этот короб с пятьюдесятью коробочками спичек, и их хватило нам на всю войну. Так что матери не надо было, как другим женщинам, бегать за угольками к соседям. И вот теперь в этом коробе лежала заветная книга! Отец открыл крышку огромного сундука, долго рылся там, чтобы засунуть короб поглубже. А я тем временем тихонько слезал с лестницы…

С тех пор, когда отец уходил на работу, я шмыгал на чердак, доставал Библию и с упоением читал ее. Я решил прочесть ее от начала и до конца, чтобы наверняка уже показать тому загадочному деду, что он не прав. Однажды, когда я в очередной раз сидел возле слухового окна и читал Библию, я не заметил, как на чердак поднялся отец. «Что ты делаешь?» - спросил он меня. Но, конечно, ему и так все было ясно.

Отец не стал меня тогда ругать. Он только сказал мне, чтобы я никому-никому не рассказывал о том, что у нас есть Библия. «А то нам всем – тюрьма!», - предупредил он. С тех пор я мог читать Библию не таясь от отца.

Наступила весна. В конце марта с полей сошел снег, но до того времени, когда корову можно будет отправить на пастбище оставался еще целый месяц. А сена у нас больше не оставалось. Собрали семейный совет: продавать корову или нет? И я тогда вызвался пасти корову. Вызвался я с умыслом – уж очень мне хотелось побольше времени проводить с Библией. И вот, каждый день с раннего утра я уводил корову подальше от городка, привязывал один конец длинной веревки себе за ногу, а другой – корове за рога, и сидел, читал Библию. До самых сумерек! А когда возвращался домой, то мы зажигали лампу, занавешивали окна, и я читал Библию вслух всей семье. Так за месяц я прочитал всю Библию. И начал читать снова.

Второй раз я читал уже медленно и вдумчиво, читал целые полтора года. И чем больше я читал, тем больше думал о том, что прав был королевич Елисей, явившийся мне в образе деда сапожника. Однажды я спросил маму:

«Мама, а где этот дедушка живет?»

«Какой дедушка?»

«Ну, тот, что приходил к нам как-то за инструментом… Ссыльный».

«Около моста».

Я взял старую негодную обувь, положил в мешок и пошел из дома в дом искать этого дедушку. Долго я его искал, но все-таки нашел. Дед этот был отличный сапожник. К нему шли не только для того, чтобы отремонтировать обувь, но и чтобы шить обувь на заказ. И вот я стою перед его домом… Потом я узнал, что дом этот был не его. Что сам он снимал там комнату у одной семьи. Я тогда еще не знал, что эта семья станет моею, и что в лице этих людей я обрету жену и тещу. И уж конечно я не думал тогда, что переступив порог этого дома я обрету для себя такую большую семью, о которой я не мог и мечтать – церковь христиан адвентистов седьмого дня.

Я постучался и меня впустили.

«Здесь ли живет сапожник?» - спросил я.

«Здесь». И меня провели к нему в комнату.

Дед был занят своею работой. При моем появлении он только приподнял очки: зачем, мол, пришел? У меня словно бы язык отнялся. Вываливаю на пол все содержимое своего мешка. А там чинить было нечего, совершенно нечего. Он это с первого взгляда понял и ничего не говоря испытующе посмотрел на меня.

Тут я не выдержал и говорю:

«Да я же не за этим пришел! Я пришел…» И я рассказал, как подслушал тот памятный разговор про субботу, и как с тех пор пытался опровергнуть то, что он сказал, и что я уже прочитал Библию два раза. Он по-прежнему молчал.

«Что мне делать дальше?» - спросил наконец я.

«В субботу к десяти часам приходи на собрание». И дед объяснил мне, куда я должен буду прийти.

В субботу я пришел на это собрание. Никто меня не представлял, и со мною никто не спешил знакомиться по имени. На первых порах все знакомство состояло в том, что мы внимательно оглядели друг друга. Когда пришел дед, он вручил мне в руки Библию и урочник и сказал:

«Читай нам, а мы будем слушать».

«Но я же ничего не знаю!» - пытался возразить я.

«А ты читай нам, а если что непонятно – спрашивай, и мы ответим тебе».

Так с моего самого первого дня в церкви я начал проповедовать.

 

Первые испытания

 

Был у меня друг, отец которого – председатель райисполкома, ярый коммунист, ярый атеист. Как-то мы с ним боролись, и я чувствую, что он меня сейчас вот-вот завалит и спрашиваю его:

«Гошка! А ты в Бога веришь?»

Он сразу оттолкнул меня от себя, остановился, посмотрел на меня и говорит:

«Верю».

«Слушай. Я нашел одного дедушку. Пойдем со мной на собрание!»

И в следующую субботу мы пошли на собрание вместе. А у Гошки был еще один друг – Николай Сидоров. Я его не звал, потому что плохо знал, но Гошка его все равно привел. А тот с собою захватил еще одного друга – китайца по национальности. И вот мы вчетвером стали ходить на собрания. Через некоторое время Гошке дали Библию – Большую Библию, выпущенную в 1927 году адвентистами, с параллельными текстами. Моя Библия была простенькая – сплошной текст. И вот Гошка с этой Библией и залетел: по забывчивости оставил ее на койке, а его отец ее там и нашел. Библию он тотчас сжег, а сыну учинил настоящий допрос с пристрастием. Естественно, всю нашу четверку и накрыли. После этого он отправил своего сына, еще не закончившего седьмой класс, в деревню учительствовать, а нас через военкомат отправили на фабрично-заводское обучение (ФЗО).

Так мы и оказались в городе, который впоследствии стал называться Лениногорском. Там, во время учебы, мы начали соблюдать субботу. Но мы были под пристальным наблюдением чекистов, и однажды нас вызвали и сказали: «Мы вас и ваших родителей представим как шпионов, так что вас лишат всего имущества и дадут вам большой срок». И нам ничего не оставалось тогда делать, как ходить на занятия. Чекисты победили тогда снаружи, но внутри-то мы оставались непобедимы!

В скором времени мы познакомились с еще одним молодым человеком – ссыльным. Он сказал нам, что его дед тоже верующий – молоканин – и что у него есть большая Библия. И мы стали приходить к этому деду и вместе читать Библию. Времена были голодные. В училище нас кормили жиденькой баландой, в которой мы вылавливали редкие крупинки муки или мелко порезанной картошки. А у этого деда было заготовлено много квашеной капусты. И он нас ею постоянно угощал. Так что насыщался у нас не только дух, но и тело.

Я не стал дожидаться конца этой учебы и на свой страх и риск вернулся в Шеманаиху. Вернулся, естественно, без документов, потому что все мои бумаги остались в ФЗО. Но мне помогла одна наша сестра – Вера Грузинская – которая работала гувернанткой в доме у паспартиста. И через нее мне выписали временное удостоверение, которым я и пользовался до 1957 года. Устроился на работу: ходил по окраинам города и уничтожал комаров. При мне всегда была медицинская сумка с порошком, который я должен был высыпать в болота. Как высыплю всю сумку, так ложусь где-нибудь под деревом и сплю. Такая вот была работа.

Правда, продлилось это счастье недолго: в сорок девятом меня забрали в армию и послали в Белоруссию, в город Борисов, где я прослужил четыре с половиною года. Так как я до армии ходил с медицинской сумкой, то с места работы в военкомат мне дали справку, что я медсестра. А когда добрался до части все уже называли меня доктором. Снова мне выдали медицинскую сумку – на этот раз с настоящими лекарствами. И я лечил людей. Это у меня хорошо получалось. В скором времени, правда, из Шеманаихи пришло мое досье, в котором говорилось, что я верующий. Моим командиром был капитан, зубной врач, которого я никогда не видел трезвым. Вызывает он меня и спрашивает: «Ты кому служишь?» Я отвечаю: «Богу и людям». Посмотрел он на меня, икнул, рукою махнул и говорит: «Ну, иди, служи дальше». И я служил. Хорошо служил. После окончания службы мой командир предлагал мне остаться, но я поехал домой. Там меня ждала невеста.

 

Крещение

 

Придя из армии я женился. До армии со своей будущей супругой я был едва знаком – видел ее всего несколько раз. Эльвире тогда было шестнадцать. В армию я унес ее фотографию. И влюбился я, можно сказать, по фотографии. Когда мы женились, специально для нас к домику пристроили такой закуток, где мы и жили.

По субботам ходили на собрания. Но сами еще крещенными не были. И вот в одну из ночь мне снится сон: мне снится, будто за мною приезжают два человека – один толстый, и один тонкий. И я должен с ними куда-то ехать. Я проснулся от того, что сон был такой явственный. Когда спустя некоторое время я заснул, я вновь увидел во сне толстого и тонкого, которые опять пришли за мной. Я снова проснулся, разбудил жену и рассказал ей сон. А в это время теще стучит в стенку: «Вставайте! Братья приехали!».

Я встал, оделся и вышел встречать братьев-проповедников. Их было двое, Данильсон и Сударев – толстый и тонкий. Они приехали совершать в нашей церкви крещение. Мы поздоровались, и я вернулся к жене. Когда она узнала, кто приехал, она говорит мне: «Ты как хочешь, а я иду принимать крещение!». Вспомнил я мой сон и подумал: вот и пришли за мною толстый и тонкий. Значит и мне пора креститься!

Еще затемно мы отправились за город, где в пяти километрах, у озера, была назначена встреча крещаемых. И в то утро мы действительно приняли крещение.

Вместе с нами крестилась Алевтина Сологуб, жена одного железнодорожного начальника. Мы до того времени не знали, что она верующая. В собрании ее никогда не видели. Ничего о ней не слышали. Но братья уже знали, что она изучала Библию и собиралась креститься. Ее спросили только:

«А как с субботой?»

«Буду соблюдать!» - ответила она.

А прежде чем пойти на крещение она спросила у мужа: «Коля, я пойду крещение принимать… А?». «А мне то что? Иди, крестись», - ответил он. И вот теперь она была крещенная. И слово свое сдержала: каждую субботу, красиво вырядившись, она на глазах у всего поселка шествовала в церковь.

А Николаю его люди стали нашептывать: «Да что ты за мужик? С бабой справиться не можешь…». Он сначала все отмахивался, а потом проняли они его, и начал он жене запрещать ходить на собрания. Бить начал. А она все равно ходит – идет вся с побоями, но красиво шествует.

Тогда, чтоб люди ее не видели, стал он после собрания ее забирать. Приедет за ней на мотоцикле с люлькой, посадит – и домой. А до этого ждет у собрания – а сам не заходит. Вот как-то вышла моя жена вперед его, подходит к нему и говорит:

«Ты чего ж это, Николай, супругу свою изводишь? Али она не люба тебе?»

А он:

«Да нет, люба. И мне то все равно – пускай ходит. Да вот люди… Меня моя бригада уже дразнит».

А моя жена ему:

«Что ж тебе надо? Жена тебя кормит, стирает тебе, ухаживает за тобой. Она в постели тебе – достойная женщина. Она детей твоих воспитывает. Что тебе еще надо? А что касается духовного – да разгони ты там своих алкашей. Это не их дело».

И он послушал Эльвиру. Вот, в следующую субботу идет Алевтина в собрание, и проходит, как всегда, по путям, коротким путем – как раз где его бригада работает. И вот рабочие опять его начали подзадоривать да вслед ей всякие оскорбления бросать. Он как цыкнет на них: «А вам какое дело? Я – муж, я знаю, что делаю!»

Но все же не выдержал он насмешек, и решил уехать. Уехал, бросил свою Алевтину, и стал жить с другой. А та его ограбила – все-таки человек по тем временам богатый был – и убежала. И вернулся он обратно в свой дом. И вот приходит к нам с женою Алевтина и спрашивает:

«Что же мне делать? Пускать его теперь, или не пускать?»

Говорим:

«Что ж. Это – семья. Ты решай. Мы не можем в твою семью вмешиваться».

Она его и приняла. И с тех пор у них уже все было мирно и хорошо. Она больши ни разу от него ни одного попрека не услышала.

 

Как меня увольняли

 

Я устроился на работу в бригаду – строителем. Я сразу объяснил, что в субботу я работать не буду. На первых порах это кое-как терпели. Но из органов давили на начальства, так что дошло до увольнения профорга. Новый профорг мне житья не давал. Но сколько он со мной ни разговаривал, сломать меня не смог. Тогда ему посоветовали написать про меня статью в газету. Он написал, получил за это девяносто рублей. Из органов стали давить еще сильнее и уволили начальника стройки. И вот, когда это случилось, профорг этот вызывает меня к себе и говорит: «Пиши объяснительную, почему ты не явился на работу в субботу, восемнадцатого числа». Я взял бумагу и ручку и стал думать. А он тем временем ушел, оставив меня одного. Вот сижу я и думаю: «А зачем я буду что-то писать? Ведь и так все знают… И я же объяснял, когда устраивался на работу. Что ж я теперь – за каждую субботу буду расписываться?» Лег я там на скамеечку и спокойно заснул. Через два часа приходит профорг и будит меня: «Ну что, написал?». Я ему объяснил, что мне незачем это писать – и так все ясно. Тогда он весь как-то обмяк и стал плакаться мне: «Меня, - говорит, - заставляют, чтобы я написал куда надо, почему ты в субботу не ходишь на работу. Мне, понимаешь, все равно. Но на меня самого давят…».

На него действительно сильно давили, и в скором времени его тоже убрали. Поставили третьего уже профорга – очень решительного. В первую же субботу он пришел в бригаду и спрашивает: «Все пришли?» Ему отвечают: «Все. Кроме одного. Но он по субботам все равно не работает». Это его очень сильно заело. Меня в тот же день друзья предупредили, чтобы я был готов к самому худшему.

В понедельник начали мы работать, и вот, присылают за мной: профорг зовет. Вся бригада мне говорит: «Филарет, не сдавайся!» Прихожу к нему в кабинет. Он прямо с порога начал:

«Это ты?! Не ходишь на работу по субботам!? Уволю!!»

А я ему спокойно отвечаю:

«А за что? В Конституции нету такой статьи, чтобы за веру увольнять.»

Это его так и сразило. Он сразу кричать перестал и сказал мне доверительно:

«Знаешь, горком приказал мне тебя уволить».

«За что?» - спрашиваю.

Так мы еще с ним долго говорили, и после этого разговора он пошел в горком и говорит чекистам:

«Не могу я его уволить. Нет такой статьи в Конституции».

А чекисты ему советуют:

«Ты собери профсоюзное собрание, и пусть собрание решит, что такой человек у вас работать не должен».

И вот собрали они общее собрание. Из управления, которое от нас было за сто километров, приехал управляющий и начал кричать, распаляться, что во время войны вот такие люди как Другов предавали наших братьев. Тогда я встал и говорю: «Слушай, ведь здесь же фронтовики есть. Ты их обижаешь. Они-то ведь прекрасно знают, чтотам за обстановка была. Ты так попадешь в просак».

Какое-то время он еще что-то там говорил, говорил… Наконец дали слово мне. Я встал и говорю: «Здесь вас собралось человек тридцать. И мы столько времени сидим и что-то обсуждаем. Этого бы мне хватило, чтобы тридцать суббот, то есть два года не работать – спокойно соблюдать субботу. Но я очень рад, что могу сейчас перед вами говорить – а то кто бы меня так просто послушал». И я им стал рассказывать о себе и о своей вере.

Все слушали с интересом, и я уверен, что среди слушающих были и такие, кто верил в Бога, хотя и боялся в этом признаться. И такие слушали с особым интересом.

Собрание закончилось тем, что решено было меня оставить на работе. «Он нам не мешает, - говорили рабочие, - работает хорошо. Свои часы отрабатывает в воскресенье. Почему мы должны его увольнять?»

Когда наш профорг снова пошел в горком и сказал, что произошло на собрании, он едва ноги оттуда унес. «Что ты наделал? – кричали на него. – Ты должен был уволить его, а ты его утвердил! Что нам теперь с ним делать?»

И все же они нашли, что делать. Про меня написали большую статью в областную газету, и тут уж было ясно, что моей работе пришел конец. Меня уволили как антисоциального элемента. И по всему городу дано было указание от органов: «Придет такой человек, Другов – никакой работы ему не давать!» Я обошел все организации, и везде им нужны были люди. Но как только я называл свою фамилию – все, разговор был закончен. В некоторых местах мне говорили: «Ты нас тут всех верующими сделаешь… Не нужен нам такой!»

И вот, когда я однажды возвращался домой после очередного неудачного похода на поиски работы, слышу, по радио объявляют, что Берия сделался предателем и хотел захватить власть. На улицах появились какие-то люди, которые всем объясняли, какой Берия был плохой. Посрывали отовсюду его портреты и начали топтать. А я иду и думаю: «Вот как легко они своих кумиров топчут! Что же у них за вера такая? Во что же они верят? Во что же можно верить, если в Бога не веришь?»

На этом мои неприятности тогда не закончились. Семью кормить было не на что, и я отправил жену к ее маме. Остался один. Жил я тогда в комнате, которую снимал у одной бабушки-баптистки. Мы с ней часто подолгу читали Библию, беседовали, молились вместе. И вот в ее церкви прознали, что она водится с адвентистом, и велели ей меня выгнать. «А то он тебя развратит», - сказали. Пришел я однажды домой, а она мне это и сказала. Я говорю: «Ладно. Хорошо! Такая моя жизнь. Работы нет. Семья далеко. Из комнаты выселяют. Остается идти на улицу». И стал собираться. Бабушка это смотрела-смотрела и говорит: «Ладно, Бог с тобой, оставайся… Пока не найдешь работу». И я остался у нее еще.

Обойдя все предприятия и организации города и получив повсюду отказ, я отправился в самую последнюю инстанцию – туда, откуда и вышел приказ меня не принимать на работу. Я пошел в райисполком. Председателем райисполкома был тогда Лукачев – человек очень жесткий и властный. Долго я дожидался приема. Наконец вошел в его огромный кабинет. Одет я был в то единственное, что у меня было – телогрейку и сапоги. И хотя одежда моя была опрятной, а сапоги чистыми, мне страшно было даже наступить на длинный ковер, который вел от двери в глубь комнаты, где за столом сидел сам председатель. Так что я пошел в обход ковра.

«Ты чего пришел?» - спрашивает он меня.

Вместо ответа я назвался.

«И чего хочешь?»

«Хочу работать».

«Ну так иди и работай. У нас в стране выходной один для всех».

«Не могу, - говорю, - вера у меня такая. Я Богу служу».

А он свое:

«У нас в стране один выходной!»

«Что же мне тогда делать? – спрашиваю, - повесить на грудь табличку – согласен на любую работу – и пойти на базар?»

Он тут как стукнет кулаком по столу и как закричит:

«Не дури. Ты сейчас перед властью стоишь. В бараний рог тебя сверну!»

Пришлось мне тогда уехать из Шеманаихи. После этого я долго скитался. Но все же нашел для себя пристанище: устроился работать на строительстве железной дороги. Жить мне было негде, и меня поселили в кабинете прораба, который размером был два на полтора метра. Там едва помещалась койка, столик и маленький табурет, который я сам и смастерил. Пришел я в свою каморку после работы в первый вечер, смотрю, а вода в ведерке у меня застыла. И в нем – заледеневший мышонок. А растопил печку-буржуйку, разморозил воду, а мышонка бросил на улицу. Поел и сижу читаю. И тут вдруг слышу за печкой: «Пик-пик-пик». Я догадался, что это мать мышонка ищет. Выскочила она из-за печки и стала пищать и бегать по комнате. На меня совсем никакого внимания не обращает. А потом вдруг забралась ко мне на колени, на задние лапки встала, и в лицо мне смотрит. Я испугался. Говорю ей: «Слушай, не смотри на меня так. Ты сама должна была за своим мышонком следить. Что я ему – сторож что ли? Иди. На улице он». И она ушла. Как будто все поняла. А я подумал: «Вот и я – как тот мышонок. Замерзну где-нибудь и выкинут меня». А потом думаю: «Нет! О мышонке мама его заботится – мышь, а обо мне Бог позаботится. Он мне не даст пропасть!». И я успокоился.

 

О двух председателях райисполкома и о двух судьбах

 

Через несколько лет очутился я в восточном Казахстане, в Зеряновке. Был там такой Андрей Бобров. Он раньше был председателем райисполкома, но завалил план, и его уволили. И вот теперь он совершенно уже спился. На работу он устроился в ларек, в котором продавали всякие продукты и водку. И вот он с утра туда придет, напьется, поперек порога завалится и храпит – заходи и бери чего хочешь, и платить не надо. Доверили козлу капусту.

А жена его, Екатерина, тем временем познакомилась с адвентистами и стала ходить на собрания. Собирались мы тогда по квартирам – по другому невозможно было. Иногда собирались и у нее.

Сколько я в ту пору Андрея помню, он всегда был в невменяемом состоянии. До калитки дома он еще как-то доходил на ногах – гордость его, что ли доносила, а как за калитку зайдет – так уж тут до дома ползком ползет. В доме у него было любимое место – на кухне, под шестком. Зимой там цыплят и гусят держали, а на лето вся птица в сарайчике было. Вот Андрей туда заползет, бывало, и спит. А мы в это время и Библию читаем, и молимся, и псалмы тихонько поем. Церковью нашей там руководил пресвитер Бесфатор, которого позднее посадили, и так он в тюрьме и умер. Вот он однажды приходит к Валентине и говорит: «Если ты хочешь принимать крещение, то завтра в шесть утра приходи в такое-то место». А она давно уже просила, чтобы ее крестили. И вот теперь она думает: «Как же я пойду? Дом открытым оставлять нельзя – воры залезут. А замок повешу – так его Андрей сломает – ему на работу опохмеляться надо идти. Не знаю, что делать». Но Бесфатору ничего не сказала, а только молилась, чтобы Господь как-то решил эту проблему.

Вскоре после того, как Бесфатор ушел Андрей тоже вылез из-под своего шестка, почистил костюм, ботинки, одел шляпу, галстук и ушел. И напился до белых мух, так, что вечером еле до дома дополз к себе в закуток. А Валентина еще больше кручинится: «Ну вот, теперь он точно утром весь дом разнесет – только бы до работы своей добраться». И снова молится.

И вот, в три часа ночи Андрей встает, опять напяливает на себя костюм и галстук и уходит в неизвестном направлении. Валентина была очень рада и не стала его удерживать – ведь теперь ей можно уйти и оставить дом запертым. А Андрей будет пьянствовать в своем ларечке.

Ближе к утру она встала и пошла на условленное место. Церковь собралась на берегу реки, в лесу, подальше от посторонних взглядов. В то утро Валентина вместе с другими десятью братьями и сестрами приняла крещение. И вот когда уже Бесфатор собирался выходить из воды, вдруг откуда-то из кустов появляется Андрей Бобров: подтянутый, в костюме, при шляпе и галстуке. И прямо к Бесфатору. Тот стоит в воде, оторопел весь.

«Ты чего, Андрей?» - спрашивает.

«Я хочу, чтобы ты меня крестил».

«Как так, Андрей? Не могу. Ты же пьешь…»

«Я брошу».

«Куришь…»

«Не буду больше курить».

«Ну, я все равно так не могу. Это должна церковь решать. Тебя братья и сестры должны сначала принять».

Тогда Андрей ко всем обращается:

«Ну, пожалуйста, примите меня. Я совсем исправлюсь. В Бога я верю, - а потом еще, на всякий случай добавил, - а если не крестите, пойду и заявлю на вас».

В общем, народ пошумел, погалдел, и общее мнение кто-то точно выразил словами:

«Да мокни ты его!»

Бесфатор и «мокнул» Андрея, крестил его. И мало кто верил, что из воды выйдет уже совсем другой Андрей. Но именно так все и произошло.

В первую же субботу Андрей торжественно, при полном параде, высоко подняв голову отправился в церковь: в левой руке он нес толстенную Библию, а правой рукой вел свою Валентину. Так прошло три субботы. Андрей и вправду бросил пить и курить – как отрезало. А через три недели вызывают его в партком (он же был членом партии) и спрашивают:

«Это что же мы про тебя слышим, Бобров? Слышим, что ты стал ходить в молельню».

«Да, я хожу в молельню. Я служил много лет партии, а теперь хочу служить Тому, Кто наверху».

Его тут кинулись разубеждать:

«Что ты, Андрей?! Гагарин летал, и нигде Бога не видел. А ты дожил до двадцатого века и до сих пор ничего не понял!»

А Андрей им:

«Когда я под печкой пьяный лежал, вы меня не видели. Я все правильно делал. А теперь увидели!» И он достает свой партбилет, кладет на стол и говорит: «Я двадцать лет служил этому богу, а теперь хочу служить, - и показывает пальцем в небо, - вот этому Богу». Положил партбилет и ушел.

Когда весть о том, что Бобров обратился к Богу дошла до его детей – они отказались и от него, и от матери. Сын, который был к тому времени уже крупным партийным лидером, приезжал и ругал отца. Дочь, которая работала врачом, говорила отцу: «Лучше бы ты валялся там в канаве, чем забрался в какую-то касту!» Она совсем ничего не знала о религии.

Андрею было очень обидно это слышать. Раньше он был алкоголиком, и его все терпели. А теперь он поверил в Бога – и от него все отвернулись, родные дети отказались от него. Раньше, когда он пьянствовал в своей лавочке за казенный счет у него была работа. А теперь, когда он не пил, его никуда на работу не принимали. И пришлось Андрею с Валентиной уехать. Но Бог нашел для них доброе пристанище. А потом к власти пришел Брежнев, и атмосфера немного потеплела. Приехала к родителям дочка – мириться. Даже сын стал благосклонно и с уважением относиться. А Андрей, сколько его помню, не мог за кафедру без слез выходить. Вот попросят его проповедовать – он выйдет, как всегда подтянутый, красивый – щеголь – открывает Библию и плачет. «Я, - говорит, - совсем пропащим был человеком. А Бог меня спас!»

А история другого председателя райисполкома будет покороче. Заехал я как-то в Прокофьевск, к родственникам. Иду к базару, на пригорчек поднимаюсь, смотрю сидит около дороги человек какой-то – грязный весь, в навозе, оборванный. Смотрю на него, и вижу – лицо его мне знакомо. Неужели Лукачев? Он и не он… Неужели это тот самый грозный глава райисполкома, который когда-то отдал указ не принимать меня никуда на работу? Который грозил меня в бараний рог свернуть?

Стал я расспрашивать людей. Точно, Лукачев! Он тоже план завалил, и его с председателей поперли. Совсем мужик спился. И то ли нашел он себе эту работу, то ли поставили его на нее, но сделался он скотозаготовителем. Когда я снова мимо него проходил, я ничего ему не сказал. Про себя пожалел его и подумал: «Вот тебе и власть… Власть-то твоя тебя самого в бараний рог скрутила».

 

Так не бывает!

 

Блиц криг

 

Эту историю рассказал мне М. К., пастор с западной Украины

 

Наша община долгое время собиралась по частным домам. А народу, слава Богу, приходило все больше и больше, так что богослужение стали делать в две смены, а потом и этого стало мало. Срочно нужен был молитвенный дом, а строить его нам никто не разрешал. Но каким-то образом наши братья прознали, что в законе есть такая поправочка, что если у общины уже есть молитвенный дом, то он и есть – его даже официально оформляют. И стали у нас подумывать о том, чтобы тихонько выстроить у себя молитвенный дом, а потом поставить начальство перед фактом и задним числом провести его. Тогда все было бы по закону.

Но, как оказалось, в общине был «стукач», который съездил в район к местному уполномоченному по делам религии и все ему доложил. В пятницу тот вызвал к себе «на ковер» нашего пастора, нашумел-накричал на него, и сказал, что в понедельник приедет к нам в село, чтобы «поддержать порядок». Под «порядком» он имел в виду существующее положение дел, или, так сказать, наличие отсутствия молитвенного дома. А пастор ничего уполномоченному не говорит – будто воды в рот набрал. Словно испугался сильно – аж онемел. А уполномоченному и приятно. Невдомек ему было, что у пастора в это время в голове зрел план. План нелепый, безумный и… гениальный. 

В пятницу вечером, когда мы собрались в церковь, пастор выглядел не то задумчивым, не то загадочным. Казалось, он что-то вот-вот нам скажет, но… он ничего особенного не сказал. Сказал только, что в субботу все должны собраться в одно время: «Будем в тесноте, да не в обиде».

После субботнего богослужения он задержал всю общину на членское собрание и сказал: «В понедельник к нам приедет уполномоченный – смотреть, есть у нас молитвенный дом или нет. Если к понедельнику у нас будет молитвенный дом, то за нами его оставят. Если его не будет, то нам не разрешат его строить, и мы так и будем ютиться по углам. Выход один – построить молитвенный дом до понедельника!»

Сначала в комнате воцарилась мертвая тишина, а затем народ загудел, загалдел… Кто-то смеялся, кто-то бурчал что-то себе под нос, кто-то выкрикивал: «Как это возможно? Кто может построить дом за один день?» А пастор достает какой-то документ и начинает его читать. Все замолчали и с недоумением стали слушать. Когда он закончил чтение, то на какое-то время снова воцарилась тишина, а потом кто-то спросил: «Ну и что?» «А то, что вы не достаточно внимательно слушали меня. Вот послушайте еще раз!» И он снова прочитал тот же самый документ (это был не то строительный кодекс, не то закон о строениях), на этот раз медленнее и делая ударения не некоторых словах. И тут лица присутствующих начали светлеть, люди стали толкать друг друга в бока, шептаться, обнимать друг друга, смеяться от радости. «А теперь, - сказал пастор, - по домам. А как только сядет солнце, встречаемся на окраине села, у пустыря. Приносите инструменты, продукты, кто может – доски, гвозди. Все несите. Будем строить молитвенный дом! А сейчас идите и хорошенечко отдохните, поспите. А то спать теперь не скоро придется!»

Наверное, поспать в тот день мало кому удалось – так все были возбуждены. Что же придумал пастор? Что такое он вычитал в строительном кодексе? Я тогда еще мальчишкой был, и не все мог понимать. Но даже мне было уже понятно, что здание считается зданием тогда, когда у него есть фундамент и крыша. В документе ничего не говорилось ни о стенах, ни об окнах – ни о чем, кроме фундамента и крыши! И мы отважились на одну из самых отчаянных авантюр в истории строительного дела. И уж в строительстве молитвенных домов и церквей точно. Было принято решение строить здание, состоящее из фундамента и крыши!

Строительство началось в субботу вечером, с заходом солнца. Срочно стали рыть котлован под фундамент. По началу я тоже копал – точнее больше путался под ногами. Но потом мне тоже дело нашли – приставили к нашему брату-шоферу, который на колхозном грузовике возил нам все материалы: сначала камни и песок из карьера, а утром цемент, доски, бревна, шифер… Благо, все это продавалось в воскресенье на рынке. Моя задача была простая – не давать ему уснуть за рулем. Вообще, мне было очень страшно. Я рассказывал ему истории, чтобы не дать ему уснуть. Мне неудобно было все время смотреть ему в лицо, и я внимательно следил за его руками, лежащими на баранке. Меня сильно раздражало и пугало то, что даже на ровной дороге он постоянно крутил эту баранку туда-сюда. «Зачем? – думал я, - Вот когда я выросту (если, конечно, мы сейчас не разобьемся), то я не буду так юлить рулем. Ведь дорога-то, в основном, прямая…» Что я тогда знал о дорогах и о жизни!

Но с тех пор, кстати, я и обрел себя как проповедника: попробуйте-ка всю ночь напролет говорить так, чтобы в усмерть уставший человек не уснул. Мы с ним проездили всю ночь с субботы на воскресение, и еще одну ночь с воскресенья на понедельник! Это, скажу я вам, неплохая школа, неплохая закалка для будущего пастора. Днем мне дали отоспаться и приставили к нему другого мальчишку. А ночью я снова рассказывал водителю всякие истории. При этом я не спускал глаз с его рук, а время от времени заглядывал и в глаза – не дремлет ли. Несколько раз он меня за этим заставал и ругал: мол, знай свое дело, валяй, говори, а я тоже свое дело знаю – не усну. Но много, много раз он был на грани и даже за гранью. Тогда история, которую я рассказывал, вдруг принимала новый неожиданный оборот: кто-то из моих героев вдруг начинал тонуть, или кричать, звать на помощь, или, вдруг, видел перед собою что-то необычное – льва, например. Со львом, конечно, я перестарался: вижу, спит мой клиент прямо на ходу. А я то, между прочим, тоже в машине. И тут я как закричу, продолжая свою историю: «А навстречу ему – лев!». А он как врежет по тормозам – чуть я головою стекло не выбил. Очнулся он, кричит: «Где лев? Я только что на дороге льва видел!» Не то, чтобы у него слишком богатое воображение было, или чтоб я такой вдохновенный оратор был – просто уставал он очень.

Мне еще легче всех было – я так всю стройку и прокатался. А вообще работали все – от мала и до велика. Община наша размахнулась тогда на очень большое по тем временам здание. Когда был залит фундамент, прямо над ним стали возводить крышу. Даже те селяне, что не были адвентистами, приходили помогать – до того им понравилась эта авантюра!

Уполномоченный достаточно хорошо знал адвентистов, и знал, что от них можно ожидать чего угодно – даже невозможного. Но не настолько... Приехал он, как и обещал, в понедельник. Приехал после обеда, как раз к тому времени, когда народ уже успел разойтись. Первой его реакцией было недоумение: что здесь вообще происходит. И действительно, его взгляду открывалось странное, можно сказать невиданное зрелище: прямо посреди поля, на земле стояла огромная, сделанная по всем правилам крыша. Кто-то даже успел прилепить на нее флюгер. Крышу можно было потрогать прямо с земли. С нее не страшно было упасть. Крыша была как крыша. Единственно, под ней не было дома. Зато был фундамент, который едва-едва выглядывал из-под земли.

Недоумение уполномоченного сменилось гневом: что это вы тут понастроили. А ну, разбирайте этот свой ковчег немедленно! А пастор к нему вежливо так обращается: Извините, мол, но мы в точности сделали все, что предписывает строительный кодекс. Там вот только, к сожалению, про стены забыли упомянуть. Ну, вот мы и не решились их пока строить.

Возмущается уполномоченный: что вы там вычитали в каком-то строительном кодексе? А ну, дайте мне его! Пастор его уже наготове держит и протягивает: пожалуйста. Читай не читай, а все было сделано точно. Комар носа не подточит.

Тут уж даже уполномоченный не выдержал и начал просто хохотать: «Ах вы, такие-претакие, адвентисты! Выкрутились! Нашли себе лазейку!» Ну, а если человек смеется, значит ясно: все будет хорошо. Тогда только все облегченно и вздохнули, а до того момента, по большему счету, что называется блефовали: документ документом, а мало ли что. Это ж такие шутки, что не шутки.

Залез он под крышу, осмотрел фундамент, похвалил, что, мол, здорово, качественно все сделали. Сел в машину. А все ждут, когда он свое решающее слово скажет. Шофер уже и машину завел, а он все молчит. Наконец говорит пастору: «Ну, сколько вам времени на стены теперь надо?» «Думаю, - отвечает, - до осени управимся». А была середина лета. «Ладно, - говорит уполномоченный, - теперь можете не спешить. А то мне начальство за ваш ударный труд по шапке надает. Можете хоть до следующей осени делать – ничего». Сказал и уехал. А мы остались – насмерть усталые, но счастливые. Жаль, что крышу потом пришлось разбирать – хорошая была крыша!

Мотоцикл

 

Эту историю рассказал мне мой знакомый пастор Александр

 

Меня тогда перевели на новое место служения – из России в Среднюю Азию. Из всего имущества у меня тогда и было что несколько сумок с пожитками и мотоцикл. С сумками проблем не было. А вот мотоцикл, по новым законам, надо было растамаживать. Мотоцикл-то русский был! Поехал я на своем мотоцикле на таможню. А там – одни иномарки. Помолился я и пошел к инспектору. Он мне по своей книжечке за мотоцикл восемьсот рублей насчитал – по тем временам огромные деньги. А у меня после переезда всего сто рублей осталось, да и то пятьдесят из них я тогда у кого-то занял. Из этих денег надо было и за таможню заплатить, и бензином заправиться, и самому как-то целый месяц, до зарплаты прожить. «Может, - говорю, - как-то по другому можно? Может, вы еще посчитаете?» «А чего, - отвечает, - тут еще считать? Все уже посчитано». «А что ж мне делать? Может, потом, в следующий раз заехать?» «Мотоцикл, - говорит, - твой уже на таможенном терминале. Так что теперь все…» Закурил и ушел. «Ну, все, - думаю, - приехали». Зашел в коридор, сел на лавочку и стал молиться. Рядом со мной таджик сидел один. Смотрел он на меня, смотрел и вдруг спрашивает: «Молишься?» «Молюсь», - отвечаю. «Что, - говорит, - совсем плохо?» «Совсем плохо», - говорю. Я ему свою историю, про мотоцикл рассказал. Он мне – свою. Застрял он со своим стареньким «Фордом». Что-то у него там с документами не все в порядке было. И мы разговорились о Боге. Он мне – про Магомета, я ему – про Иисуса. Завязалась у нас богословская беседа. Нет, мы не спорили – какое там спорить, оба в таких обстоятельствах, что меньше всего спорить хочется. Так, поговорили хорошо. 

Народ стал постепенно разъезжаться, а мы все сидим. «Ну, чего сидите, - говорит инспектор, выходя перекурить, - давайте, растамаживайте свой металл». Мне тогда идея в голову пришла. Я ему говорю: «Слушай, а может мне мой мотоцикл как металлолом растоможить?» Он докурил, потом отозвал меня в сторону и говорит: «Ладно, попробуем. Только таджику тому не говори. А то он тоже захочет. Я – русский, ты – русский, надо помогать друг другу». И он пошел в кабинет – считать мой мотоцикл по цене металлолома. А мне что-то так плохо сделалось. Побрел я к таджику, сел рядом с ним. «Ну, - спрашивает, - что он там тебе сказал?» А я не могу ему сказать об этом. Да и стыдно мне. «Ничего, - говорю, - хорошего». А сам думаю: «Господи, не хочу я так, с металлоломом с этим. Нечестно как-то и некрасиво. Что-же делать?»

Выходит инспектор, отзывает меня в сторонку: «По металлолому оно, конечно, дешевле получается, но не намного. Шестьсот рублей плати. Будешь?» А я даже как-то обрадовался: «Я же говорю – у меня всего сто рублей. И еще жить как-то надо».

Осталось на таможне человек семь так сказать, клиентов – это вместе со мной и тем таджиком. Инспектор все чаще стал выходить курить. Курит, а сам на меня как-то странно смотрит. Потом с другим, с майором каким-то вышел курить, и тоже на меня смотрят и о чем-то шепчутся. А что я такая за важная птица? Там такие Мерсы гнали люди. Что они на меня-то смотрят?

Вышел он в очередной раз, покурил и говорит мне: «Пойдем разбираться с твоим мотоциклом. Мы на него полдня угрохали». Захожу в его кабинет. Там за столом майор тот сидит, и еще какой-то человек в форме, и две женщины – пожилая и молодая. Все в компьютер смотрят, клавиши какие-то нажимают. Увидели меня – и на меня все стали смотреть. Майор говорит мне: «Слушай, откуда ты на нас свалился? У нас с твоим мопедом компьютер заглюковал. Везде все нормально работает, а твой мотоцикл туда девочки вводят, а он нам знаешь какую сумму растаможки выдает?» Ну, думаю, тут одно из двух: или астрономическую, или в пределах того, что у меня есть. Набрался я наглости и говорю: «Сто рублей… или даже меньше?» Майор смотрит на меня и улыбается: «По металлолому твой мотоцикл на шестьсот рублей тянет. А по растаможке – на четыре рубля и пятьдесят копеек!» Я чуть не упал. «Никогда, - говорит, - у нас такого еще не было. Вирус, что-ли, какой-то в компьютере – не знаю. Но сил у нас больше нет. Давай свои четыре тридцать и забирай скорее свой мотоцикл!» Что я, конечно же, с радостью и сделал.

Когда я уже забрал мотоцикл, я зашел попрощаться с таджиком: он так и не решил свой вопрос. Когда он узнал о том, что произошло, он сказал только: «Не может быть!» Тогда я показал ему квитанцию. Он долго изучал этот листочек бумаги, а потом сказал: «Да, твой Иисус – Он такие дела делает, какие Аллах, да простит меня Аллах, делать не может!» На том и расстались.

 

«Хочу жить»

 

Начиналось обычное утро. Я встал очень рано; родители, как всегда, еще спали. Меня пробудило веселое и неугомонное пение птиц. Я вышел на балкон, чтобы насладиться красотой спящего города. Я подумал: «Вот, наступает новый день. Сейчас люди встанут, пойдут на работу, будут суетиться, бегать, ругаться, болеть… И я побегу вместе с ними, и вместе с ними буду делать все то же самое. Сколько уже можно? Зачем все это?» С этими вопросами я обратился тогда к Богу. Еще год назад у меня была разваливающаяся (в основном из-за меня) семья. Мы одновременно любили друг друга и жутко ненавидели. И так как этот процесс долго продолжаться не мог, то все пришло к логическому концу – мы развелись. Я вернулся к себе домой, а она с дочкой к себе. Пустота, образовавшаяся в душе, ничем не могла заполниться. Мое сердце устало, и не найдя смысла ни в друзьях, ни в развлечениях, я обратился к Богу и пришел в церковь.

Поначалу любовь и вера переполняли мою покалеченную душу неописуемой радостью. Но вскоре началась повседневная жизнь, исполненная, как мне казалось, сухостью и формализмом. Мне казалось, что я уже многое понял и совершил, и все чаще я ловил себя на мысли: «Зачем я живу? Кому я нужен? Почему Бог не заберет меня поскорее отсюда?»

В то утро все эти вопросы снова стали роиться в моем сознании, и я просил Бога забрать меня с этой злобной планеты к Себе… Я долго молился, но ответа не было. Зато пришло какое-то странное ощущение, что сегодня со мной что-то произойдет…

Придя на работу я долго не мог ни на чем сосредоточиться. Хотелось просто встать и закричать: все бессмысленно! неужели вы все не видите, что все это бессмысленно?! Робота, жизнь, телевизор, вечеринки… Перед обедом я долго читал Писание, молился, пытаясь обрести покой. Помню, что приготовив себе обед, я стал заправлять салат майонезом, выбивая из бутылки последние капли. Чтобы ускорить процесс, я приблизил бутылку к губам и с силой втянул в себя воздух. Бутылка хрустнула и сжалась. Тогда я выдохнул в нее воздух, и она с щелчком разжалась. Мне понравилось это делать, я так увлекся, что минут пять высасывал из бутылки воздух и вновь надувал ее. Потом спохватился, подумав, что это глупо и бессмысленно. Впрочем, поправился я, это не более бессмысленно, чем и все остальное…

С работы я в тот день ушел пораньше, чтобы приготовиться к субботе. А еще у меня была назначена встреча с сестрой из церкви: мы договорились прогуляться по центру города. Тогда у меня накопилось очень много всего на душе, и мне нужно было выговориться. Она была очень интересным человеком, а самое главное – умела слушать. Поэтому я и спешил на встречу.

Мы встретились возле ЦУМа точно по времени, и я сразу стал делиться с ней теми размышлениями, что с утра не давали мне покоя. Еще не успев выложить ей половину своих тревог, я вдруг обратил внимание на бомжиху у дверей ЦУМа. У нее на руках был ребенок и она, конечно же, просила у прохожих денег. Я по инерции опустил руку в карман, где у меня всегда была мелочь для неимущих. Но как только моя рука взялась за монету, я подумал: а не будет ли этот жест растолкован как показуха моей спутницей? У меня раздвоились чувства… Я решил насколько возможно быстро и незаметно вручить эту монету, и у меня это получилось.

Пройдя несколько шагов я обернулся и посмотрел на эту женщину. Я вдруг подумал о том, как много страданий перенесла она; нет у нее ни защиты, ни поддержки. Я прошел еще несколько метров, и вдруг услышал голос внутри себя: «Оглянись, посмотри на нас!» Я подумал: «Зачем? Ведь я уже далеко отошел». Однако, я все же обернулся, и не поверил своим глазам. Женщина держала своего ребенка за ноги и трясла его как куклу, у которой болтались бесчувственно руки. Тот же голос сказал мне: «Беги к ней!» Я еще не понимал толком, что происходит, но решил довериться этому голосу. Через несколько секунд я пробирался через толпу зевак, окруживших эту женщину. Она истерично орала, встряхивая ребенка. Я приблизился к ней, хотя до конца не понимая, зачем я это делаю. Увидев меня, женщина вручила мне ребенка, говоря при этом: «Помогите, он задохнулся!» Когда я пришел в себя, у меня на руках лежал полугодовалый ребенок с закрытыми глазами, посиневшим лицом и совсем без дыхания. Мне стало очень страшно, и я попытался отдать ребенка мамаше, но она сидела на коленях и громко кричала, не обращая на меня внимания. Вокруг меня образовался круг людей, который пытался держаться на расстоянии от меня. Я был в шоке: еще несколько минут назад я мирно прогуливался по улице, философствуя о бессмыслице жизни, а тут у меня мертвый ребенок на руках…

Я положил его на землю и начал молиться. И тот же голос внутри мне сказал: «Всоси все, что есть у него в легких». Мне было очень трудно приблизить свое лицо к омертвелому лицу ребенка, но все же я сделал первую попытку. Ничего не произошло. «Еще!» - повторил голос. Я набрался сил и попробовал еще. Вдруг из легких мальчика вылетел какой-то предмет и перелетел в мои. Я начал заикаться и сильно кашлять. На четвереньках я кое-как выполз из круга. Я не понимал, что происходит; изо рта у меня торчала полиэтиленовая обертка с недоеденной сосиской. Я выплюнул ее и побежал быстрей от этого места, не оборачиваясь. Мне было страшно, потому что я думал, что не смог спасти ребенка… Но вдруг услышал вдалеке радостное ликование толпы: «Смотрите, дышит!» Я забежал в парк, сел на скамейку и долго плакал…

В этот момент я вдруг понял, как ценна человеческая жизнь и сколько бы я мог спасти жизней, если бы Господь послал меня в нужное время в нужное место… На следующий день я опять встал рано утром и, обращаясь к небу, сказал: «Я хочу жить!». Я больше не прошу Его забрать меня отсюда.       

 

 

Пост и ГАИ

 

История, рассказанная мне моим другом, пастором В.

 

Пусть говорят, что автомобиль – это не роскошь, а средство передвижения. Автомобиль, как я обнаружил, еще и средство для укрепления веры. Моя вера в Бога закалилась в серии приключений, связанных с моим транспортом.

Началось все с велосипеда. Точнее, с его пропажи – велосипед у меня украли. В ту пору это было единственно доступное мне транспортное средство – жили мы небогато. Месяц я проходил пешком на работу и с работы, и мне стало невмоготу. Своим домашним я заявил, что объявляю пост: буду голодать и молиться, чтобы мой Бог вернул мне велосипед или дал что-нибудь взамен. Мой тесть, у которого мы жили, человек неверующий, посмеялся надо мной: «Ну-ну, попостись. Только до смерти себя не замори, а то Бог обидится. Впрочем, Ему все равно».

Но Богу было не все равно! Через два дня я увидел свой велосипед – он был перекрашен, весь обмотан какой-то изоляцией, антеннами, но каким-то чувством я узнал его. Я остановил пацана, который раскатывал на нем, размотал немного изоляцию – точно он. Я не стал отбирать велосипед, а только узнал, где этот парнишка живет. Вечером того же для я встретился с его родителями. Оказалось, они купили велосипед за копейки у какого-то бомжа. Не без сожаления, они мне его все же вернули.

Вернувшись, я поставил велосипед в гараж (у тестя не было машины, но был гараж во дворе), а сам спокойно прошел в квартиру и попросил жену накормить меня. «Что, - заулыбался тесть, - не выдержал? Голод не тетка? Правильно! А то от Бога все равно ничего не дождешься!» «Как это не дождешься? – говорю я, - я что, просто так что ли поститься бросил? Бог мне вернул велосипед!» «Да ну? Не верю!» «Ну, велосипед в гараже, можно проверить. Он теперь красивее стал. И весь смазанный, ухоженный!» Тесть побежал в гараж, а я наблюдал из окна, как он открыл дверь и исчез в гараже. Долгое время он не появлялся, а когда вышел, то на лице было задумчивое выражение. Впрочем, этот случай никак не убедил его ни в существовании Бога, ни в том, что Бог отвечает на молитвы. Человек не верил всю свою жизнь. Всю жизнь он вкалывал на заводе, а после работы поддавал с друзьями-собутыльниками. Но это только начало моей транспортной истории.

В скором времени тесть решил сделать всей семье подарок – всю жизнь он откладывал деньги, мечтая когда-то купить автомобиль. И вот этот час настал, и в нашем гараже появился видавший виды «Москвичок». Сам тесть машину не водил, и поручил это великое дело мне. Теперь мне предстояло переквалифицироваться с водителя велосипеда в водители авто. Что я в сжатые сроки и сделал. Но, как оказалось, с велосипедом я управлялся гораздо лучше – в одну из первых своих вылазок на «Москвиче» я со всего маху въехал в довольно новую «Девятку». Я тогда почти пожалел, что вообще на свет народился. Я отдал все свои документы и ключи от «Москвича» владельцу «Девятки» и отправился домой. Подходя к квартире я услышал странное оживление – за дверью раздавались веселые голоса, как знакомые, так и незнакомые. Переступив порог квартиры я выяснил, что к нам приехали наши родственники, о существовании которых я мог только догадываться. Они были чем-то вроде семейной легенды – тесть говорил, что они уже несколько лет ездят на иномарке. «А, вернулся! – радостно приветствовал меня ничего не подозревавший тесть, - а мы-то теперь тоже ни это, ни там себе – мы теперь тоже на колесах. Да! Машина у нас есть. Вот! Правда, Володь, бегает, а?» Худших обстоятельств для своего признания я представить себе не мог…

Но, неожиданно для меня, дело обернулось совсем не так плохо, как мне казалось. Наши родственники, впервые за несколько лет, проездом посетившие нас, оказались людьми состоятельными и с легкостью выкупили для нас пострадавшую «Девятку». А на деньги, вырученные от продажи старого «Москича» (он, кстати, вообще не пострадал при столкновении!) мы смогли эту девятку отремонтировать, и она стала как новенькая! Все были рады. На этом бы, казалось, хорошо было бы поставить точку в этой истории. Но Бог любит все доводить до настоящего логического конца. Появление в семье новой замечательной машины даже тестем рассматривалось как чудо. Но в этом чуде он видел скорее счастливое стечение обстоятельств, чем руку Божию. Что ж, Богу оставалось только показать тестю (да и мне, маловерному) Свою руку более отчетливо. И спустя два месяца Он сделал это.

В тот день мы отправились на машине на базар. Скупили все, что было нужно и загрузили в машину. Потом решили купить еще и арбуз. Вернулись к стоянке – а машины там уже не было…

Вообще, в нашем городе орудовала настоящая автомобильная мафия. Пропавшие автомобили часто возвращались к их владельцам, но не через милицию, а через выплату выкупа. Тесть сразу прикинул, что за нашу «Девятку» бандиты потребуют по минимальным расценкам тыщи три долларов. Таких денег у нас и близко не было. Не оставалось теперь и никакой надежды. «Ну, - кричал то ли на меня, то ли на себя, то ли на кого еще мой тесть, - и где был твой Бог? Бог, Бог… Все уши мне прожужжал своим Богом. А Бог тебе – раз, и вон она – такой фокус выкинул. Просто нету Его и все. Нету! И хватит мне тут по мозгам ездить. Все, я ухожу в запой!» «А я ухожу в пост, - говорю я, - и вот увидишь, тот Бог, про Которого ты так говоришь, Он сделает чудо!» Сказал и думаю: а сам-то я верю в это? Ну нереально. Что тут может произойти? Какое чудо? И я стал молиться: «Господи, Ты вернул мне велосипед, подарил машину… И Ты можешь вернуть ее, если захочешь. Я не знаю, в Твоей ли это воле – хочешь ли Ты сделать это. Но я знаю, что что-то должно произойти, чтобы люди, моя семья по-настоящему поверили в тебя. Видишь, в каком отчаянии мой тесть? И я ему ничем не могу помочь. Ему только чудо поможет. Он же теперь злой и на Тебя, и на меня». Так я молился. И опять я начал поститься.

И вот, на второй день, когда тесть был на работе, в доме зазвонил телефон. Звонили из милиции: нашлась машина! Я помчался на милицейскую стоянку – да, это была она! Целая и невредимая. И даже все то, что мы купили на рынке, нетронутым лежало в багажнике и на заднем сиденье!

«Но как, - спрашивал я дежурного милиционера, - как вы ее нашли? Ведь это же «Девятка»! Их не находят». «Это точно, - разоткровенничался тот, - но дело тут вот в чем: два дня назад у областного начальника ГАИ украли «Девятку». Он тут всех на уши поднял. Все прочесали. Оно ведь ясно всем, где искать надо. Просто надо было ребяткам показать, что они совсем уже обнаглели. Надо было показать, кто в доме хозяин». «Так что, - спросил я, - и похитителей нашли?» Милиционер улыбается: «Да, да, нашли».

Я взял машину под расписку, пригнал домой и поставил в гараж. Сразу же сообщил новость жене и попросил ее об одной услуге – предоставить мне самому поговорить с ее отцом о случившемся. Она согласилась.

Тесть пришел с работы поздно, пьяный и злой. Обругав всех и вся, сел за стол – ужинать. А тоже сел за стол и попросил жену налить мне борща. Тесть как-то странно посмотрел на меня. «Что? – говорит он, - бунт? Бунтуешь против своего Бога. А и правильно. Так Ему и надо!» «Это не я, - говорю, - бунтую, а ты. Я сказал, что буду поститься, пока не получу от Бога ответ, вот я и постился». «А теперь что – получил от Него ответ?» «Получил!» «Ну и где он?» «А ты иди сам посмотри в гараже», - и все так спокойно, как будто у меня и впрямь вера была такая, что горами двигать мог. А на самом-то деле вера моя очень маленькой была. И только Бог ее поддержал, не дал ей увянуть.

Тесть вскочил из-за стола. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Не сказав ни слова он схватил ключ от гаража и выбежал из квартиры. Мы с женой наблюдали за ним из окна. Он подбежал к гаражу, отпер ключом дверь, но открывать ее не стал – вместо этого он как-то странно обошел вокруг гаражей и вновь вернулся к двери. Постояв перед нею, он приоткрыл ее сантиметров на десять – и заглянул в гараж. Отпрянул. Снова обошел гаражи и вернулся к двери. Потом решительно открыл ее и исчез в гараже. Мы с женой не выдержали и тоже побежали в гараж. И что же мы там увидели? Мы увидели там его, отца, тестя стоящим на коленях перед машиной, руки на капоте, уже мокром от слез, повторяющего одно только слово: «Спасибо! Спасибо! Ой, спасибо!»

В тот же вечер мой тесть бросил пить и курить (курил он пятьдесят лет с ряду). В тот же вечер он сказал, что верит в Бога, и что эту веру у него теперь никто не отнимет. В тот же вечер он обошел всех соседей, обзвонил всех друзей. Его весточка была проста: «Бог есть! Не вздумайте говорить мне, что Его нет! И машина тоже есть!»

А я в скором времени познакомился в суде с угонщиками. Конечно, их не посадили, и в скором времени, возвращаясь домой пешком из магазина, я снова их увидел – они болтали с какими-то уж очень крутыми ребятами. Увидев меня, они весело, как старому приятелю, замахали мне. «А чего не на машине?» - спросили они, когда я подошел поближе. «Боюсь», - честно признался я. «Чего, - улыбнулись они, - что угоним, что-ли?» «Честно сказать – да». Они весело засмеялись. «Да не боись, не угоним. Ты теперь – свой». Вот такая история. В скором времени я решил посвятить свою жизнь служению Богу – сделаться пастором. А говорят, что автомобиль – это всего лишь средство передвижения.

 

Ай-яй-яй!

 

Справка

 

История, рассказанная журналисткой С. О.

 

Когда я училась в школе, меня просто преследовала наша классная руководительница. Она знала, что я из семьи верующих, и что сама я тоже верю в Бога, и всяким образом старалась это исправить. Больше всего ей досаждало то, что по субботам я хожу в церковь. Когда она испробовала все стандартные методы борьбы с верующими, типа «космонавты Бога не видели» и «как можно пользоваться электрическим утюгом и верить в Бога», она перешла к более решительным мерам. Уж не буду перечислять все, что она там на мне пробовала, но вот об одной вещи просто не могу не упомянуть: классная дама решила объявить меня слабоумной. Сначала она объявила эту новость перед всем классом. Это было сделано в мое отсутствие. Потом объявила об этом и мне. Как-то не произвело это ни на кого большого эффекта: училась я хорошо, со сверстниками тоже неплохо ладила, ди и вообще на сумасшедшую не походила. Но классная руководительница не могла уняться: она сказала, что без справки от психотерапевта меня в школу не пустит. Тут же написала мне и "направление", в котором говорилась, что я, вероятнее всего, сумасшедшая, поскольку я посещаю, как она выразилась, "секту адвентистов седьмого дня". С этой бумажкой я и отправилась в больницу.

Отсидев длинную очередь на прием к психотерапевту (с людьми гораздо более старшими, чем я, и как мне показалось, странноватыми), я зашла в кабинет врача и отдала ему свою бумажку. Он бросил на нее беглый взгляд, и сразу же перешел к обследованию пациента, то есть меня. Вначале он задал мне несколько вопросов, на которые я с легкостью ответила, потом проверил рефлексы: постучал молоточком по моим коленкам, слегка поколол иголками обе ноги, проверил зрачки. Все оказалось в норме. Тогда он показал мне какие-то картинки и спросил меня, что я на них вижу. Уж не помню, что я там такое на них видела, но ничего такого, что могло бы насторожить врача. Он задал мне еще несколько прстых вопросов, и прямо на обратной стороне того листочка, что я ему подала, написал какую-то справку. Он также сказал, чтобя я поставила на нее печать в регистратуре. "Следующий!" - крикнула медсестра.

Я вышла из кабинета и, конечно, сразу же прочитала свежевыданную справку. Еще бы, надо же мне знать, нормальная я или нет. И вот что там было написано: "Девочка здорова. Секцию посещать может". Число и подпись. В регистратуре эту простую информацию скрепили печатью больницы.

Ну а лицо моей классной руководительницы, когда я отдавала ей справку, надо было видеть. Жаль вот только, что в те времена не было ксерокса - я бы оставила себе копию с той справки.

 

Беженцы

 

Эту историю мне рассказал один русский адвентист, проживающий в США

 

Мы сюда по статусу беженцев приехали, уже девять лет назад. А родителей вот только-только перетянули, да еще с такими трудами. Их не поймешь, чего они хотят – то едут, то не едут. А отец мой вообще что учудил. Мы их тоже как беженцев решили привести. Это, наверное, единственный способ был их сюда вытащить. Да и тут им сразу и льготы, и купоны на продукты, и то, и се – как беженцам. Конечно, когда мы приехали, льгот было намного больше, а сейчас сильно урезали – народу много едет. И многие, в основном, как беженцы по религиозным причинам. Ты же знаешь, баптисты тогда, еще в начале девяностых, подписали документ, что их в Совке гоняют, и поэтому их легко выпускают – сразу толпами в Штаты повалили. А наши адвентисты – они такой документ официальный тогда от Церкви не подписали – мол, нам хорошо здесь живется, мы довольны правительством и все такое. Поэтому, если ты баптист – то тебе сразу зеленый свет в Штаты. А если адвентист – то если не красный, то уж точно желтый. Никогда не знаешь – пустят тебя или нет. Ну, нас тогда легко пустили. Мы в Казахстане жили, а там как раз национализм всякий начинался, мусульманство и все такое, так что пару наших церквей там сожгли, пасторам и вообще многим адвентистам угрожали, кого-то где-то побили, ну и все такое. Мы, конечно, все эти факты собрали и подали на беженцев. И мы прошли собеседование, дали нам этот самый статус. А родители не захотели уезжать – остались.

Мы уехали, устроились, а потом там неразбериха в Казахстане у них пошла. А родители – они же русские, думали в Россию поехать – так на те деньги, что они могли в Казахстане за свой большой дом взять, они бы в России ничего не купили. В общем, попали. А тут мы им постоянно звоним – давайте, мол, к нам, мы так хорошо устроились – и машина, и дом, и компьютер, и церковь наша тут большая, и русских в церкви много, те приехали, эти приехали, те еще собираются. Говорим, тут даже английский знать не надо – все по-русски говорят. Такую им Америку нарисовали, что самим понравилась. А что – надо же, хочется же похвастаться чем-то? А то они все думали, что мы впроголодь тут живем. В общем, заманили мы их.

Пошли они в посольство, подали документы на беженцев. Им через месяц собеседование назначили. Пришли они. По-английски, естественно, ни бум-бум. Им парня молодого в переводчики дали. Ну, стали им там задавать всякие вопросы – сначала по Библии, чтобы убедиться, точно ли они верующие. Ну, тут отец так блеснул, что они и не ожидали. Он же Библию вдоль и поперек у меня знает – сколько лет в Церкви, и проповедовал часто, и миссионерствовал. Хотя, так сказать, официально никогда в Церкви не работал. На заводе работал, потом на пенсию жил, пасеку держал, вообще – настоящий хозяин. Все у него – как надо. Мама тоже Библию хорошо знает, но он ей слова вставить не дал.

Потом стали про адвентизм расспрашивать, так еле его остановили – он им там проповедовать начал. В общем, хорошо все. Потом про жизнь расспрашивали – он им тоже всего порассказать успел – и как он на фронте воевал, и как их в Казахстан выслали, как верующих, и где он был, и чего видел.

Ну тут его консул и спрашивает: так мол и так, а кто вас, говорит, гонял, кто, притеснял? Отец сидит, не понимает вообще вопроса. Ему переводчик втолковывает: ну, мол, соседи там, может тебя обижали, что ты адвентист, или там на работе не доплачивали, или побил кто, или ругался, оскорблял… Тут отец, наконец, понял, о чем речь, да как взорвется: кто это меня еще там гонял? Кто на меня ругался? Да я на танке до самого Берлина доехал. Я, говорит, им дам – гонять. Я сам всех гоняю. Гоняли меня… ишь ты. Кто ж меня погонит? Я сам всю жизнь всякую шпану да сволоту гоняю. Гоняли меня… оскорбляли… Да меня иначе как по имени-отчеству никто никогда не называл. Я в субботу в церковь иду, в костюме, при параде, так меня все село приветствует, что твоего маршала Жукова. А кто там огород копает или еще что в субботу делает, то как завидят меня – так прятаться сразу, или делают вид, что ничего не делают. Знают, что взбучку от меня получат. Гоняли меня… Я им покажу, гоняли.

Разошелся, в общем. За державу, так сказать, обидно стало. Мать его за рукав дергает, а он ей: ты меня не дергай, что ты меня дергаешь. Что, неправду что ли говорю? А коли правду, то что дергаешь?

Переводчик растерялся, консул-американец смеется до колик. Тут другие сотрудники посольства на шум сбежались, а консул им что-то говорит, и те тоже в лежку. Отец сердится, краснеет, к переводчику пристает, чтобы тот переводил, а тому и переводить-то некому – все гогочут. Наконец, американцы успокоились, разошлись, и консул родителям говорит: «Так вы хотите в США ехать или нет?» Отец сидит молчит. А мать: «Конечно, хотим. Ведь там у нас и дети, и внуки. Заскучались мы…» Консул смеется и говорит: «Хорошо. Езжайте к своим детям. Вы – хорошие люди. Честные люди. Хорошие верующие. Пусть ваш Бог благословит вас и в Америке».

Так и приехали.

Традиции, традиции, традиции

 

 

 

Экзамен на пастора

 

Эту историю рассказал мне один знакомый пастор – Вадим

 

Вот как я начинал работать. Меня послали в село, в небольшую общину, пробным работником, естественно. Выдержу, справлюсь – значит стану пастырем, ну а нет – значит нет. Пастыря там не было, и община жила своей собственной, самотечной жизнью. Был, конечно, в тех краях областной проповедник – Иван Иванович – но в его ведении было пятнадцать общин, поэтому он к ним заезжал нечасто.

Ну и церковь мне тогда досталась! Чуть не все в ней – выходцы из молокан. Знаешь, наверное, такое старое течение в русском христианстве. У них там все очень строго, все под контролем, кто чего одевает, кто как говорит, кто куда глядит. Ну, в общем-то оно и во всех общинах в ту пору так было, но у них как-то уж особенно. И на богослужении у них все должно быть чинно-пречинно: слова лишнего ни скажи, улыбнуться ни улыбнись, запнуться – лучше и не думай – прямо за кафедрой тебя обругают. Но самым главным из всех церковных обрядов для них были похороны. Не знаю почему – так повелось. И вот тут уж никак нельзя было оплошать.

А еще всем в той общине заправляла одна бабулька – Марфа Федоровна. Всех под собой держала. А меня она не то что невзлюбила, а просто не замечала. Я тогда еще мальчишка щупленький был, это сейчас я такой большой стал. А она и в церковном Совете верховодила, и мораль всем читала, и указания давала. И всем своим видом и поведением показывала, что я тут, в ее церкви – ноль без палочки, и что вообще я даже не молоканин, а молокосос, и что пастором я никогда не стану. Как-то я все это терпел тогда, смирялся. Жаловался не раз Иван Ивановичу – а он мне: «Ничего, терпи, придет твое время».

Ну так вот, умерла у нас в ту пору одна бабулька древняя. Я, естественно, скорей даю знать о том Иван Иванычу – давай, мол, хорони. Он приехал и говорит мне: «Сам хорони». Я говорю: «Куда там! Я не готов!» А он мне: «Чтоб таких слов я от тебя больше никогда не слышал. Настоящий пастырь должен быть всегда и ко всему готов». А сам толкает меня к кафедре. Деваться некуда – я вышел и стал что-то говорить: про смерть, про жизнь, про воскресение из мертвых. Вдруг слышу из зала зычный, не терпящий возражений голос Марфы Федоровны: «А ну, слезай оттуда! Чего мелешь? Иван Иваныч, иди сам говори!» Как же мне стыдно тогда было! Ноги еле держат. Я кое-как добрел до Иван Иваныча, а тот мне на ушко говорит: «Ничего! Ты терпи. Ты еще экзамен не сдал!»

Я тогда, честно признаться, не понял, о каком экзамене он говорит. Как-то эти слова у меня мимо ушей пролетели. Мне тогда очень плохо было. Иван Иваныч вышел за кафедру и произнес торжественную похоронную речь. Я смотрел на лица своих прихожан и прихожанок, и читал на них довольство и умиротворение.

После похорон Иван Иваныч еще раз пожелал мне терпения и сказал, что есть вещи, которым он может меня научить (и он действительно научил меня многому), а есть вещи, которым выучить может лишь терпение. И уехал.

Моя работа в церкви продолжалась. Я многому научился, и община стала меня хоть как-то воспринимать. Особенно когда в церковь потянулись молодые люди – внуки и внучки моих многочисленных бабушек и дедушек. С молодыми людьми мне было веселей работать. Но все же я по-прежнему чувствовал себя в общине чужим, чувствовал недоверие и настороженность. И по-прежнему меня не подпускали на дых к самому главному в общине – к похоронам. Крестить я мог, а вот хоронить – извините. Хоронил все так же Иван Иваныч. Как будто, если хоронить буду я, то от этого что-то в их будущей жизни неладно будет. Но я же говорю – они из молокан были, и хоть и приняли адвентизм, а все ж  это у них, видать, в крови было.

Вскоре заметил я, что и Марфа Федоровна стала сдавать. В том селе, я заметил, люди долго не болели – они либо бодры и работящи, либо совсем плохи. Люди были крепкие, сильные, и не только телом, но и духом, а потому показывать свою слабость никто не хотел. Слечь – так уж только на смертный одр. Вот Марфа Федоровна и слегла. Вообще, интересная, она, конечно, была женщина. Если рассказывать о ее жизни – так месяца не хватит. Ну да ладно. Слегла она, значит, и через неделю, как и положено у них было, умерла. Все в точности соблюла бабуся. В избе – чистота, хотя никого она к уборке до последнего не допускала – стыдно это. Сама, видно, с последними силами собралась и все в порядок привела.

Приехал Иван Иваныч – хоронить. Уж в чем я был уверен, так это в том, что покойница ни за что не позволила бы мне ее схоронить. Всем это ясно было.

Когда другие старушки омывали покойницу и переодевали в нарядное платье, мы с Иван Иванычем сиделе на завалинке ее избы и о чем-то беседовали. И тут из избы выходит одна из старушек и протягивает ему какой-то сложенный листок. «Завещание, - говорит, - покойницы. Под подушкой нашли». Разворачивает Иван Иваныч лислок, а на нем всего пять слов. И глазам я своим не верю: «Хочу, чтоб меня схоронил Вадим». Иван Иваныч так весь и просиял. Обнимает меня и говорит: «Поздравляю, Вадим! Ты сдал экзамен!» «Какой, - говорю, - Иван Иваныч, экзамен?» А сам уже смутно начинаю о чем-то догадываться. «Как какой экзамен, - говорит, - самый главный экзамен – на терпение. Теперь ты свой здесь. Теперь ты – настоящий пастырь. Теперь тебя во всем слушать будут. Теперь я и на похороны приезжать не буду».

Так оно все и произошло. Когда я проповедовал на похоронах Марфы Федоровны никто не крикнул мне: «Слезай». На лицах я читал такое же чувство довольства и умиротворения, что производили обычно речи Иван Иваныча. Мне показалось, правда, что мои прихожане о чем-то перешептывались, и пару раз мне мерещилось слово «записка». Говорить можно много, но, в общем, я сдал тогда свой экзамен. Самый трудный экзамен – это тот, которого не ждешь, и к которому невозможно заранее подготовиться. К нему может приготовить только терпение.

 

Макаронный салат

 

Этот невыдуманный монолог был произнесен за моим столом одним из моих гостей, преподавателем, как и я

 

Нет, нет, я не вегетарианец, так что я не против вот той курицы. Спасибо. Кстати, о вегетарианцах. Вы же знаете, что Пал Палыч (назовем его так) – вот он вегетарианец. Одними кашками питается. Так вот, мы с ним как-то летели на самолете на одну конференцию зарубежную. А места у нас в самолете были рядом, но только друг за другом – у окна. Так что мы не пересаживались – и общаться можно, и места удобные. Ну вот, принесли нам обед. Выбор был опять же между курицей и рыбой. Он, конечно, как вегетарианец, мог себе затребовать особое блюдо, но он тогда этого еще не знал. Да и это, кажется, надо заранее говорить, когда билет покупаешь. Так что из двух зол он взял, как ему показалось, меньшее – рыбу. Но все же он решил ее не есть: там кроме рыбы были еще бутерброд, лазанья, салат и булочка с маслом. Вот он все это и съел.

А я съел рыбу и все остальное, кроме салата из креветок. Креветки ведь в Библии, как и свинина – нечистая пища, и мы их не едим. Сижу, пью чай, а он ко мне заглядывает и говорит: «Слушай, хочешь рыбу? А то я не стал ее есть». «Давай», - говорю. Он дает мне рыбу и говорит: «Слушай, а ты чего макаронный салат не ел? Если не хочешь – давай мне». Я удивился и говорю: «Какой макаронный салат?» «Как какой? Вон, что у тебя остался нетронутым. А мне очень понравился. Давай мне».

Тогда я понял, что он говорит про салат из креветок. «Палыч, - говорю, - это ж креветки». Так его чуть на меня там не стошнило. Так что с вегетарианством надо быть тоже поосторожнее.

 

Широка страна моя родная!

Сван

 

Эту историю рассказал мне один грузинский пастор, мой хороший друг и бывший студент

 

Сваны – это такой народ, что лучше его не задевать. Это которые в горах живут в таких круглых башнях из камня. С ними связываться нельзя – они чуть что, и за нож хватаются. Шуток не понимают вообще. И перечить им тоже нельзя – снова за нож. Вот если сказал он тебе: «Дай насос», а нет у тебя насоса, ты ему не скажи: «Нет у меня насоса». Дай ему что угодно, палку какую-нибудь, или ключ, или резинку и тогда уже скажи: «Вот все, что я нашел». Только с серьезным видом. Иначе – убьют.

Но если сван адвентистом становится – он другой человек. Конечно, ты его лучше все равно не задевай, но его уже по глазам видно, что он добрый. Знаешь, если сван адвентист – он за тебя, за друга, или за пастора там – в огонь и в воду. Такой народ.

Вот у нас в церкви есть один сван – Гога. Он долго ходил в церковь, прежде чем решил стать адвентистом. Они вообще не скоро все делают. Ну уж если что-то решат, то это у них навсегда, в этом можно быть уверенным. И вообще – они умеют своего добиваться. Уж не знаю, как это у них получается, но чего они хотят, они добиваются.

А то, что медленно они все делают – ну что поделаешь. Вот он звонит ко мне как-то со своего мобильника и говорит: «Гриша, это ты?» «Да». «Здравствуй, Гриша». «Здравствуй, Гога, здравствуй, дорогой». «Как жена, как дети, как мама, как дядя Серго, как бабушка…» «Хорошо, хорошо, спасибо». «Гриша, знаешь что?» «Что?» «У меня на мобильнике несколько центов всего, поэтому я постараюсь быстро сказать» «Хорошо, давай, говори» «Гриша, только смотри, у меня денег мало на мобильнике, поэтому я сразу к делу, хорошо?» «Хорошо, хорошо». «Гриша, а то если деньги закончатся, оно же рассоединится, правильно?». «Ну да, да, ты говори скорей». «Гриша, я тут далеко, а карточки купить негде, поэтому если рассоединится, то я не успею ничего сказать». «Да, да, говори скорей». А он еще говорит медленно, с расстановкой, как будто конспект диктует. Прямо как Сталин. «Гриша, я тут…» На этом деньги у него кончаются.

А вообще – очень честный народ. Врать не умеют. Как-то я иду, а навстречу Гога. Я ему «Здравствуй, здравствуй», а он мимо проходит, не замечает и не здоровается. А было это в пятницу. Ну, ладно, думаю, наверное задумался глубоко. Вечером того же дня встречаю его в церкви, на служении и говорю: «Гога, ты чего со мной сегодня не поздаровался на улице? Не заметил?» Другой бы сказал: «Когда это? Ой, прости, наверное не заметил». А он мне прямо: «Почему не заметил. Заметил. Вижу, ты идешь. Хотел поздороваться, а потом думаю – да ну его». Вот так. И не обидишься – он как ребенок.

Ну вот, поехали мы однажды в Заокский. Из Грузии. И что-то в пути с ним долго проковырялись, и уже поезд должен был вот-вот отойти. Такси прямо на платформу заехало, а у нас еще вещей куча. Мы все на себя накрячили, так что разве что еще в зубы что-то взять, и бегом к поезду. А уже объявили, что поезд отправляется. Бежим мы, а у Гоги нашего внешность – ну абрек абреком, ему только в фильмах боевиков играть. Ну и милиция к нему: стой, куда бежишь? А он бежит с этими сумками, весь груженый и молчит. Сваны они только одно дело могут делать хорошо в одно время: или бежать, или говорить. Вот он бежит и молчит. А милиционер за ним: Стой, куда ты? Стал свистеть. Тут другие милиционеры кинулись им вдогонку. И такая картина: я бегу впереди, потому что у меня сумки полегче и я первым из машины выскочил, за мной по платформе бежит Гога весь обвешанный сумками, а за ним – толпа милиции. Все свистят, кричат, а он как будто их не замечает. А они боятся его трогать: видят, что не то сван, не то чечен. А что глаза у него добрые, того не видно – он бежит.

Так до поезда и добежали все вместе до нашего вагона. А поезд вот-вот отправится, уже и ступеньки подняли. Милиционер кричит ему: «Ваши документы». А Гога: «Подожди, дорогой», и сам сумки в вагон закидывает. Тут ему все стали кричать: «Документы давай». И проводник тоже кричит. Он тогда милиционеру, который за ним первым побежал, протягивает две последние сумки и говорит: «Подержи, дорогой». Тот растерялся, взял эти сумки, а сван в карман за документами полез. Копался там что-то копался, не может найти. А время идет, поезд вот-вот тронется. «Давай, - говорит он милиционеру, - сумки». А когда сваны говорят, то они так уверенно говорят, что ни у кого и мысли не возникает не слушать их. Он взял сумки, забросил в поезд, и снова стал рыться в карманах. Наконец, нашел он этот свой паспорт, но в этот момент поезд тронулся. Он им и говорит: «Паспорт я нашел, но не покажу, потому что мне пора ехать». Я вижу, что ситуация, что называется, фифти-фифти: они могут его отпустить, а могут и нет – шансы равны. Тогда я с поезда кричу: «Он – сван. Он едет учиться в духовную Академию». Как они это услыхали, так вообще остолбенели. А он, тем временем, уже в вагон запрыгнул. Поезд поехал. Так мы в Заокский и приехали. Конечно, учиться Гога в Заокском не стал – понял, что сложно ему будет. Русский еле-еле знает, писать по-русски вообще не умеет. Но ему понравилось.

В Заокском с ним тоже весело было. Мы были студентами и жили в общежитии. А Гога с нами в комнате нелегально жил – мы его там прятали. Как-то раз ушли мы на занятия, а его, как всегда, закрыли. А потом нам еще куда-то надо было, и еще куда-то. В общем, до вечера нас не было. Забыли о нем как-то. А он сидел, сидел, потом ему это надоело, и он решил выбраться из комнаты и погулять. Ключа у него не было, и он вылез в окно и по крыше добрался до окна соседней комнате. А там жил Валик Н. Он тогда как раз молился. И рассказывает: «Я стою на коленях напротив окна и молюсь. Вдруг в окне шум. Я глаза не открываю, пока молиться не закончу, и уже произношу про себя последние слова: и избави нас от лукавого… аминь. Глаза открываю, а из окна (а это же верхний этаж) ко мне в комнату лезет что-то волосатое и страшное. Я как закричу… А оно посмотрело на меня и говорит: «Э, слушай, не кричи». Меня тогда чуть инфаркт не хватил». 

Московское время

 

Эту историю рассказал мне мой хороший друг, пастор одной из церквей на Кавказе

 

Когда мы приехали учиться в Россию, в Духовную академию, нам предстояло ко многому там привыкнуть. Ну, например, к точному времени. У нас ведь все приблизительно – плюс-минус час, по крайней мере. Жизнь совершенно в другом ритме идет. В Грузии, в аулах, время вообще неделями измерялось. Помню, однажды моя соседка, бабулька, с утра выкатила на улицу баллон газовый, села на него и сидит, ждет, когда приедет машина, чтобы его поменять. А машина раз в неделю приходила. Вот она весь день, с утра и до вечера, просидела на этом баллоне, а вечером сосед из окна высовывается и кричит на всю деревню: «Ну, что, наполнила свой баллон? Может, завтра на моем посидишь – а то у меня газ тоже кончается». Но она и весь следующий день на своем баллоне просидела – а куда ей спешить?

Ну так вот. А в России – совсем по-другому. Вот надо было мне в Москву поехать из Заокского на электричке – это было в самый первый раз – я прихожу к вахтеру и говорю: «Во сколько будет электричка на Москву?» «А вот, - говорит, - на столе под стеклом расписание лежит». Посмотрел я на эту бумажку – ничего не понимаю. «Какое же это, - говорю, - расписание? Это же номера телефонов какие-то: двенадцать пятнадцать, пятнадцать семнадцать, двадцать сорок две…» «Это, - говорит, - не номера телефонов, а время, в которое электричка отправляется». Ну, думаю, ты шутник. «Откуда ж, - говорю, - они знают, во сколько они к Заокскому откуда-то там подъедут. Ну, там, скажем, должны они выехать из Тулы или откуда часа в два. А если кто задержался? Или еще там что. Заговорились, или пассажиров ждут. Кто знает, когда они выедут. А потом в пути, там же долго ехать. И остановок много. Откуда они знают, что здесь в пятнадцать семнадцать будут?» А он, вахтер, не поймет – шучу я или всерьез. В общем, убедил он нас идти на эту электричку. Мы с другом (он тоже из моих мест) пришли на вокзал пораньше, к трем часам, а сами думаем: ну, раньше четырех точно не приедет. Смотрим, в три пятнадцать народ на платформу вывалил. Смотрим на часы, три шестнадцать – и показалась электричка. А через минуту за нами уже закрылись двери. Мы были тогда в таком шоке…

Но еще сложнее было привыкать, что и в церкви все должно делаться по времени. У нас в деревне богослужение вечером в пятницу, и в субботу утром и вечером. А когда точно – да кто его знает – когда соберутся. Ну, утром, понятно, а не в обед. Всем же кушать надо будет. Ну и вечером, чтоб не до поздна.

А тут – в десять ноль ноль. Ну как это может быть? Это же не электричка? Мы всегда первое время опаздывали. Ну, в церкви хоть не ругались. А вот на отработку мы приходили – это была потеха. Пришли мы раз на отработку двадцать минут пятого. А нам сказали к четырем приходить. Ну, что там к четырем, оно ведь, мы понимаем, туда-сюда полчаса – это не время. Так что пришли мы во время. А управляющий семинарии кричит на нас: «Сколько сейчас времени?» Мы говорим: «Двадцать минут пятого». «Ну, а во сколько вам сказали прийти?» «В четыре». «А сейчас сколько?» Ну, думаем, вот человек тормозит. Только что ведь сказали ему, сколько время. Ладно. «Двадцать минут пятого». «Ну?» «Что, ну?» Это мы без всякой грубости или неуважения – просто не понимаем, чего он от нас хочет. Нам сказали прийти к четырем, ну вот мы и пришли в двадцать минут пятого. Даже рано еще совсем пришли – не к пяти ведь. А то думали к пяти прийти. А он не понимает. «Во сколько вы должны были прийти?» А сам уже нервничает. Ну, думаем, человек шутит. Вот-вот засмеется. Думаем, нехорошо мы себя так грубо с ним ведем. Хороший человек, решил пошутить, а мы тут стоим как истуканы. И мы стали смеяться – ну, из вежливости, понятно. Мол, хорошая у вас шутка получилась. Это мы потом только поняли, что он совсем не шутил.